У меня их тьмы, и тьмы, и тьмы, Этих демонов, тревожащих умы. Ухмыляются клыкасто, смотрят зло И клеймо мне ставят на чело. Чтобы больно, чтобы дальше - только тьма, Чтобы тьмою пропиталась я сама,
У меня их только двое за плечом, Первый - воин с окровавленным мечом, Рядом дева - холодна, как полынья, Чернокрылая охранница моя. Оба - ангелы седеющей зимы, Мою душу сторожить обречены.
У меня есть я - всего одна Против тьмы без края и без дна. Без меча и без могучих крыл Против легионов гнусных рыл. На ветру трещит моя свеча, Мои ангелы пристыженно молчат.
Не в том беда, что авторов несет, а в том беда, куда их всех заносит.
- Вы кто? - Добрая фея! - А почему с топором? - Вот видите, как много вы не знаете про добрых фей!
Глупый ребёнок, неужто ты веришь мне, Не замечаешь на пальцах ни кровь, ни грязь? Феей зовёшь, но дрожишь, и дрожишь сильней. Знаешь, у фей не бывает змеиных глаз.
Я по ночам втихомолку брожу по снам, В каждом кошмаре крадусь за тобой, как тень. Я твой ловец. Посмотри, как дрожит блесна!.. Знаешь, у фей не бывает стальных когтей.
Я твоя часть, не пытайся сейчас спастись, Думаешь, это удастся тебе легко? Глупый мой мальчик, я хищник, я хитрый лис. Знаешь, у фей не бывает таких клыков.
Холод проник в безмятежный и детский сон, Тени чудовищ слетают к тебе с луны. Боль твоя, ужас сплетутся в моё лассо, Станут твои сновидения мне тесны.
Хочешь, молись, по ночам при луне не спи, Хочешь, броди по лесам, собирай шалфей. Мне всё равно, продолжаю кошмарный пир.
Спи мое перышко, С неба нам машет Возница Пара медведиц уже впряжена в колесницу. Ярко сияют - начищены звезды на спицах Что же тебе, моя горькая радость, не спится?
Звездными тропами в след за кометами мчится Мудрый Кентавр - учитель героев и принцев, Мастер травить анекдоты, плести небылицы, И заговаривать зубы наивным девицам!
читать дальшеЛев растянулся у ног вечно юной царицы - То ли трофей, то ли верный и преданный рыцарь... Грозный дракон на цепи - охраняет границы Сада, где трескают яблоки нимфы-сестрицы...
Не заскучал еще? Хочешь, нас пегая псица В гости проводит к изрядно подросшему Принцу? Все разузнаем про Розу, подарим гостинцы... Только о Лисе - ни слова. Он умер в зверинце...
Глупый, не плачь, в книге жизни на новой странице- Новые судьбы, но странно-знакомые лица.... Звезды и те устают бесконечно светиться, И умирают, что б снова однажды родиться....
Спи мое перышко, Полночь на плечи ложится Мягкой волной полнолунно-летящего ситца, Верный ночник охраняет твой сон как зеницу... Спи, я с рассветом уйду, я могу только сниться...
он бродит в самых заросших чащах, он видит резче и дышит чаще когда луна, серебристым брызнув, на черных тенях рисует призрак, когда в растресканных сонных тучах неясный отблеск зовёт и мучит, когда за волосы тянут ветки, сучками пальцев сплетая сетку
из паутины и влажных листьев - ловить росу, светлячков и мысли, когда созвездий лукавых стразы его ведут по полночным трассам, когда над спящим в деревьях фэйри взмывает феникс, теряя перья и обжигающе крестят плечи идущих сзади заблудших свечи.
он смотрит только вперед упрямо, он не обходит углы и ямы, и вроде пусто в его карманах, и в то же время там целый мир, в его ладонях вздыхают камни, нетопырь чертит зигзаги плавно, с ним не играют в загадки фавны и тщетно точит клыки вампир.
ночник завесив и ноги свесив, включив плейлист из любимых песен, шагая мягко по спинкам кресел, одевшись в звёздное кимоно, раздвинув стены, портьеры, рамы, стекло, кирпич и печати шрамов он втянет жадно озон с туманом и выйдет в выбитое окно.
Зима пробуждает аппетит. Пока на улицах лежит снег, шоколадное пирожное - лучшее лекарство. (c)
И опять чья-то кровь багряным окрасит лед. Кто-то сделал выбор, а кто-то еще в пути, Ты искал ее тысячу долгих и трудных лет И почти обрёл...но так трудно ее найти.
Ты баллады пел о прекрасной любви чужой, О небесных странствиях и земных. Но своей любви пока так и не нашел И из сердца рвался печальный и горький стих.
Но однажды в одном из далёких сел Ты увидел девушку с косами цвета ржи, С ясным взглядом, глубоким, как сто озер И о ней балладу еще одну ты сложил.
Она слушала звук твоей лютни, магию слов, У костра сидела, колени прижав к груди. И тебе подарила венок из простых цветов, А потом вдруг сказала тихо: "Не уходи"
Но ушёл ты утром, дорога манила вдаль. На прощанье сказал ей: "Прости. Поверь, Не держи ты в сердце своем печаль. Слишком птица вольная - менестрель.
Дни сменяли ночи, и так проходила жизнь. Сколько пройдено, сколько еще пройти. Но ты сам не знал, почему не сумел забыть Ясный взгляд девчонки в одном из сёл на пути.
Ты вернулся туда, но лишь через несколько лет, Износилась лютня, потрепаны два крыла. Но мечта её глаз видеть ясный свет Неизменно всё это время в тебе жила.
Вот и луг, где цвёл тогда первоцвет. И весенний воздух пьянил как-будто вино, И она, смущаясь, тебе принесла букет... Но тебе сказали: "Она умерла давно".
Я колода карт пересчитанная, мной теперь можно играть.
Знал бы ты, как часто заплакать просто не получалось. Как тряслись руки, дрожали пальцы. Время куда-то спешило, неумолимо кончалось. Что-то внутри ломалось, рвалось, кричало. Хотелось напиться, выплакаться и спятить. Но ты не знал, тебе это было не нужно. Ты думал, что знаешь, какое на вкус счастье. Да ни черта ты не знаешь, кроме того, как рвать мое сердце на части. Ты подаешь его как главное блюдо. Не жалеешь меня ни капли. Жесток как последний ублюдок. Кормишь меня моей же болью так часто, что мне начинает казаться, что это и есть "жить дружно". Ты не знаешь, какой я бываю несчастной. Да и что ты мог знать? Ты ничего не видел. Знал бы ты, какая во мне подыхает актриса! Как я выхожу на бис, улыбаюсь, еле тащусь за кулисы. Как плачу за тех, кто меня когда-то обидел. Почему-то всегда знаю, что тебе не сказать. И что же мне делать, когда ты, такой ранимый, требуешь правду и только правду? Мне ведь совсем не жалко. Мне немного стыдно, что я так много взвалила на свои плечи, а так и не стала хотя бы равной. Мы так долго долго играли, что поверили в то, что конечно же было мнимым. Я так и не научилась плакать, милый. Но, мальчик мой, это ведь ничего не значит. Это ведь ничего не изменит. Я не буду тебя утешать, просить улыбаться, во что-то верить. Я не умею плакать, но, если ты просишь, я непременно заплачу.
И лети. Сквозь дверные проемы, Оконные рамы, Дворы и арки. И катись. Задевая руками Шумы, провода, И скамейки в парках. Представляй, Как ломаешь шею, Каждый раз Спускаясь по переходу. Опускай Пальцы в бочку С зерном, Лоб - на чье-то плечо, Мысли - в воду.
И лети, И лети, Метрономь каждый шаг, Забывай, как дышать, О колени гаси Жар в ладонях. Голове твоей - ша. И губам твоим - ша. И лети. И лети себе. Comma.
Я колода карт пересчитанная, мной теперь можно играть.
Не нам меняться - мы уже не те, И теми никогда уже не будем. Растраченные в мелкой суете, Давай о прошлом вспоминать не будем. Мы были чище или же честней, Мы верили, а кто тогда не верил? Когда седлали для тебя коней, Кто защищал твои родные двери? Мы воины, что женщина,что муж, Все воевали, все истерлись в битвах. И много-много зимних вьюг и стуж Мы жилы на одних молитвах. Мы все страдали за родимый дом, Все не жалели сил и все устали, Когда одни враги были кругом, Разве не мы отдали себя стали? Разве не мы с рассвета до зари Врагов рубили и рубились насмерть? Теперь в мои глаза ты посмотри, Не видишь, там давно печаль и старость. Не говори мне,что тебе трудней, Что ты мужчина, воин и добытчик... Когда-то очень много долгих дней Мы жили без надежды и без пищи. Мы выбирали самый трудный путь, Но верили, что так оно и надо. И вряд ли уж теперь когда-нибудь Получим мы за все труды награду.
Я колода карт пересчитанная, мной теперь можно играть.
Как же ты не уследил, в зародыше не пресек? По венам бежит не кровь, а березовый сок. Сделай надрез, досуха выпей, стреляй в висок. Для тебя мне ни капли сути своей не жалко. Как же ты не продумал все, не просчитал? Я ведь не пара тебе, в вопросе любом не чета. Ни запятых, ни точек, только сплошная черта. Мне не привыкать быть горькой, горячей, жаркой. Как же ты не заметил такого, не доглядел? Не осталось виски в бокале, правды и важных дел. Все стремится к пределу, да пройден уже предел. Синоптики обещают, что завтра будет прохладно. Как же ты не почувствовал, не предугадал? Возле моря цвета лазури шумит вечерами сандал. Пора отвечать на вопросы, которые ты не задал. Давай бросим все...да ладно тебе...да ладно...
Нужно жить всегда влюбленными во что-нибудь недоступное тебе. Человек становится выше ростом от того, что тянется вверх.
00. 00Ты прячешься, чтоб не слышать и не смотреть, В разрушенные катакомбы, заброшенные ходы, В свободу, в темноту ведущую от беды, А возвращаешься в смерть, Идешь ты по улицам, солнечным и пустым, И думаешь – Господи, отпусти, Сама, словно выжженная на треть.
И свет льется, льется, струится на площадь, и Леса обступают своим молчаньем, Моря поднимаются, доносятся крики чаек, И понимается, что Боженька пощадил Лишь красоту, а тебя – случайно.
И хочется плакать о том, что твой дом сгорел, Что никто не откликнется, сколько б ты ни звала. Над городом горе на бетонной стоит горе, А под горой сирень душистая зацвела.
1. читать дальше0. Ты закрываешь глаза и уши, чтобы не видеть, чтобы не слышать, как рушится душа твоя – целый город, выгорает, не дышит, брошен, хрипит трубами башен, словно кровь идет горлом у чахоточного больного. Боже, мотива этого колыбельного не играй больше.
Выходишь, стряхиваешь с рукава пепел, Вытираешь рукавом слезы, Посыпаешь голову пеплом. Город вчера еще песни пел, вспархивал перепелом испуганным из-под ног, пел про вещи простые. А теперь ты выходишь и одиноко щуришься на пустыню черных домов, тебе ее слишком много, душно, страшно, тревожно. Боже, тишину эту новорожденную не играй больше.
Море превращает мертвый город в твой мертвый порт, вспорот живот у города ядерной катастрофой, а сирень цветет (такая сирень цветет!), но теперь никто в твоем городе не живет. Тебе плохо, тошнит и рвет на строфы, на части от чувства, что гОре, сидящее на горЕ над городом, глядит на тебя в упор, незаконно укравшую все слова на «бо»: бой же, боль же, бомбы же – все на «бо».
Боже, в уничтожение мира не играй больше.
2. ***Почему так легко стираются только те, Чьи имена в самой сладостной темноте Ты шептал в облаке из подушек и одеял, Почему забываются люди, которых ты потерял? А другое не забывается никогда – И трава густая, и падающая звезда Вглубь травы, как в воду сияющий батискаф, И полоска морского светлеющего песка, Протянувшаяся от пристани и до плит.
Забывается только то, что давно болит.
3. Первое мая. 1 маяВесь первый день забываешь прошлый июль, полный цветущих лип, сис\ тематически всхлипывая над каждым лицом, и, словно тень, слезы закрывают реальность (целое море слез).
какие же сложные слова на апо: апокалипсис, апория, апоплексия, апофеоз, а потом, а почему, а помните?
Ты сидишь на черной кровати в своей обгоревшей комнате, внутри себя ищешь ось, говоришь сама себе – брось, дело гиблое, тело слабое, лицо зареванное, рябое. Поднимаешься, умываешься – водой мертвой\живой\любою, Замечаешь, как закат разгорается над горою.
Твоя боль оказывается любовью, наступает второе.
4. Второе мая. 2 маяТают льды супермаркетов, о чем-то поют сирены, Море втекает в город, лижет асфальт, как рану, Рыбы со льда вплывают, верно, в морскую пену, Чтобы когда-нибудь добраться до океана.
В утро второго дня ты выходишь, как на арену. Рано. Солнце ныряет из синего в голубое - В небо, в глаза твои; неполные свои двадцать Ты безжалостно не оставила за спиною.
Ты делаешь вид, что в груди у тебя не ноет, Идешь купаться, Слушать тоску, о которой поют сирены, Трогать соленый язык, на котором море Ловко мешает с разбитым о камни маем Нежную пену облетевшей за миг сирени. Память, как платье снимая, в комок сминая, Ждешь, когда море все раны твои омоет, И застываешь у кромки воды, немая.
Бриз – словно дух свободы. Вино на ужин. Стенки бутыли запотели и опустели. Пьешь и приходит – «Господи, кто-то нужен». Третьего просыпаешься во влажной от слез постели.
5. Третье мая. 3 маяПечалилось, не звучалось, Не чаялось неживой. Отчаянье, одичалость, Единственность, ничего Не значащая, пожалуй, Ни в мире и ни в судьбе. Рождалась одна лишь жалость – Лишь жалость к самой себе. И вместо «подняться сможешь» И «плаксой такой не будь» Подумалось: «Боже, Боже, Ну, дай хоть кого-нибудь».
6. Четвертое мая. 4 маяКто-то ей говорит: «Поднимайся-ка, будь добра». Ей страшно. Ей подниматься совсем не хочется. Но все-таки, пережившая все ужасы одиночества, Она просыпается четвертого. Без ребра.
7. Пятое мая. 5 маяОн живой, улыбается, дразнит, сердится И зовет тебя загорать. И огромным становится твое сердце – Как дом или та гора,
Под которой сирень, на которой горе, А внутри только бриз и блюз, И душа поднимается, бьется в горле От пронзительного «люблю».
Без ребра – и целая; соль и солнце, Горько и горячо; И, снимая серьги, браслеты, кольца, Ты целуешь его в плечо.
И песок, и небо, цветные платьица, Россыпь звезд в траве, Это счастье – пусть и эффектом плацебо – Это счастье медом течет, и плавится Боль в груди твоей.
Если упаду, - говоришь, - лови меня… Отступает в сумрак, в туман ночной И молчит,
Ты словно ополовинена этой тишиной.
8. Шестое мая. 6 маяЯ пуста, как ящик из-под вина в воскресенье ночью в закрытом баре. Ной построил ковчег и туда посадил по паре Для создания диалога. И чья вина, Если слов моих оглушительная лавина Разбивается о молчанье, и тишина Убивает любовь, и я тоже поражена: думалось – лишь ребро, оказалось, что половина.
Когда свет струится в твои глаза, они кажутся синими и чужими. Расскажи мне, чем мы не дорожили, если больше не о чем рассказать.
9. Финита. Седьмое мая. 7 маяЛуч падает на твое лицо, как золотая прядь. Ты просыпаешься раньше него, ждешь, пока согреется кипяток, Заливаешь порошковый кофе и, ничего не боясь уже потерять, Оставляешь у вашего вчера еще общего изголовья Ядерный медленно распускающийся цветок, Полный твоей невыношенной любовью, Ставишь таймер, внутри тебя умирает тайна, утро раннее, сиреневое спокойно. Звезды гаснут, лежат в густой траве, словно камни, Солнечный свет ложится на подоконник.
Ты выходишь из города, ни основ, ни мостов, и остов надломился внутри, горелый, черный, как уголь.
Таймер отщелкивается, все становится просто-просто, Ты забиваешься в угол.
на горизонте вспыхивают ядерные цветы, небо кровавый окрашивает люголь, проливаются тонны воды, и ты думаешь под дождевые дроби: «Какие разные слова на «лю»: люди, любовь, любопытство, люминесценция. у меня же скоро не останется городов в сердце. В теле же – ребер».
Дождевой поток режет кожу города блеском своих ножей.
Боже, в сотворение мира не играй больше. Больно же
Снова любить и рушить И тонуть в безжалостной тишине.
Август пылок и смугло-ярок, Дарит щедро охапки лилий, Поцелуи в проёмах арок Вкуса ветра и летней пыли. Август томен и грешно-нежен, Водит пальцами вниз по шее. Он ленив и слегка небрежен, И с утра только хорошеет. Август бронзов и любит грозы, Правда, солнце он тоже любит. Принимает картинно позы И смеётся мне, белозубый. Август весел и чуть беспечен, Держит крепко и дышит жарко. Милый Август! — не будь конечен! Не сбегай с Сентябрём под арку…
В глазах моих ночь, иступление, ярость. В руках моих пламя и сталь. От прошлой меня ничего не осталось. Я вижу, тебе её жаль. Ты смотришь с тоской на опавшие крылья И рубцы на моей спине, А руки твои покрываются пылью И живот прирастает к стене. Мы в различные стороны бросили силы — Ты держаться, а я отпустить. И, считая что выжил, ты умер красиво, Истуканом, способным любить. Я же стала жестоким и яростным стражем, Выжгла сердце и разум до тла, Чтоб на том пепелище, на месте пропажи Словно феникс душа ожила.
Не в том беда, что авторов несет, а в том беда, куда их всех заносит.
Вот Книга Мира, её Создатель писал тайком от своих коллег, Наброски прятал он под кроватью, а иногда забывал в столе. И на полях рисовал пейзажи, но чаще всё-таки небеса. Все исполнялось. Порою даже - легенды, сказки и чудеса.
Драконы реяли над горами и охраняли волшебный клад, А боги чай распивали в храме, внимая звукам людских баллад. Создатель думал: безбрежны силы, творил, как будто бы вёл игру. Когда закончились вдруг чернила - надрезав вену, продолжил труд.
И вместе с кровью на все страницы плеснуло болью и вязкой тьмой, И в тот же час исказились лица, на мир проклятье легло каймой. Герои стали злодеев злее, им убивать бы, а не спасать, И всё, что ныне они содеют, уже не тянет на чудеса.
Они до цели идут по трупам, неважно даже - враги, друзья. Быть благородным теперь так глупо, теперь - у каждого есть изъян. Но даже если сразят дракона, на смерть соратника не послав, Им не занять золотого трона - их миллионы, им нет числа.
Неважно даже, кем стал, кем не был, из праха вышел, вернёшься в прах, И неизменно одно лишь небо, но и его ожидает крах. Творец испуган, мечтам не сбыться. Разрушив книгу, начнёт он вновь. Когда вонзится клинок в страницы, Мгновенно хлынет потоком кровь
Ты видишь: стихия тебе не подвластна и шторм не в твоих руках. Выбор пустой: упасть-удержаться — куда не шагни крах. Но если буря к утру утихнет, с рассветом придёт бриз, Со дна не поднимется к малой шлюпке тот, кто решил - вниз.
Чем дальше - тем хуже. Черное без конца. Судьба повернулась ко мне своим злым лицом, Сияет, скотина, улыбкою мертвеца... Мне кажется, это - тяжелый и жуткий сон.
Чем дальше - тем хуже. Черствею в плену обид. Опять в переносицу бьет мне постылый рок. Мне хочется сдаться, но сдаться мешает стыд, Гордыня мне шепчет, мол, рано, не вышел срок.
Чем дальше - тем хуже. И с каждой минутой злей Мой голос становится, звонко во тьме звеня. Откуда же силы берутся в душе моей, Когда уж, казалось, самой-то здесь нет меня?
Чем дальше - тем жарче, тем выше огонь горит. Тем больше усилий, чем непроходимей путь. Кому-то дорога туда, где светлей миры - А я с этой темной тропы не хочу свернуть.
*** Я расскажу про лес и дикий сад, где капли света катятся по листьям, чтобы, собравшись в венчике цветка, вдруг обернуться феями из песен. Над лесом ночь раскинет синий плат, надежно укрывая тропки лисьи. Свивается в узлы, скользит река, сшивает вместе берег с поднебесьем.
Грибами пахнет теплый воздух там, мхом заросли деревья, как щетиной. Но редко лодки к этим берегам решаются пристать. Костры в низинах горят всю ночь. Как страшен этот свет, тем, кто не спит и верит старым сказкам: мол, ведьмы могут так забросить сеть, чтоб изловить детишек без опаски.
Я расскажу. В саду поет ручей, и слышен вдалеке плач винограда*, и бабочка задремлет на плече, как будто брошь для твоего наряда, и солнце бродит тихо средь листвы, спускается на землю с небосвода, чтоб кожей ощутить рельеф коры... … В краю том клевер, истекает медом.
А ведьмы стерегут большой котел, в нем трижды девять трав и семь заклятий. там горицвет, малина, водозбор, каштан, полынь и даже листик мяты. Три ведьмы ворожат из года в год над тем котлом; как нищенки одеты. Боятся их, и мало кто поймет: покуда варево сверкает, словно лед с утра, в саду том не иссякнут капли света.